Мусульманские песни южных славян

Фольклор - это память, знание народа о себе и окружающем мире. В VI-VII веках н. э.  в результате одной из волн «Великого переселения народов»  славяне вышли к Эгейскому и Адриатическому морям. Сегодня на Балканском полуострове живут южные славяне -  словенцы, хорваты, боснийцы-мусульмане, сербы, черногорцы, македонцы и болгары.  

В верованиях и обрядах, в заговорах и приметах, в сказках и песнях славяне передавали свои знания от поколения к поколению. Каждый фольклорный текст был своеобразным стереотипом народного мышления, а их собрание - системой народных представлений о жизни и смерти, внутреннем и окружающем, часто мифологизированном, мире. В творчестве этих народов также отражены их обычаи, конкретные исторические события.  Народная память не могла не меняться с течением времени в силу внутренних и внешних обстоятельств: из-за соприкосновение с другими культурами, смешения с другим неславянскими народами.

В общественной жизни того времени были актуальны родственные отношения, обычаи брать жену за пределами своего рода. Из поколения в поколение переходили темы отражения вражеских нашествий, решения межэтнических конфликтов путем единоборства двух воинов, независимости эпического героя относительно предводителя – «князя», «царя», «короля». Большинство населения славянских народов из века в век составляли крестьяне и связанные с ними ремесленники. Их производственный уклад и формы труда, образ жизни и нормы быта, соответственно,  темы и образы фольклора изменялись очень медленно.

Жанры народной поэзии  южных славян чрезвычайно разнообразны. Это песни, исторические баллады, легенды. Фольклористы обычно выделяют в них четыре тематических цикла баллад: семейные, любовные, исторические и социальные баллады. Примером исторических баллад могут служить «Три рабыни» и «Янычар тоскует по дому». К стихотворным эпическим жанрам относятся юнацкие (богатырские) песни, исторические баллады. Эпос южных славян сложился частью до вхождения Болгарии и Сербии в состав Османской империи, частью - во время него. В сербском эпосе выделяют несколько циклов: докосовский цикл - песни о представителях династии Неманичей, правивших Сербией с 1168 по 1371 г.; косовский - песни о битве на Косовом поле (28 июня 1389 г.), когда сербы потерпели поражение от турецких войск; цикл о короле Марко; цикл о Бранковичах и Якшичах, управлявших Сербией после ее завоевания турками.                                               

Марко был правителем Западной (Вардарской) Македонии с центром в городе Прилеп, а с 1367 г.- сербским королем и турецким вассалом после гибели своего отца Вукашина.  В южно-славянском он представлен как король-патриот. Марка получил от Османского султана привилегии и облегчения для своих поданных. Спустя сто шестьдесят лет после гибели исторического Марка Королевича (1395 г.) песни о нем в форме «бугарштиц» были записаны на далматинском побережье Адриатического моря. Известны  «Королевич Марко узнает отцовскую саблю», «Охота Марка с турками», «Королевич Марко и Алил-ага». Турки благосклонно относились к исполнению песен, в которых Марк Королевич изображался названым сыном султана.

В условиях Балкан вероисповедание было серьезным фактором, определяющим социальную направленность эпической традиции. Османское владычество на Балканах продолжалось со второй половины XV века до 1878. В этот период наибольшее распространение ислам получил в Боснии и Герцеговине. Боснийцы - это славяне сербскохорватской языковой группы. Здесь сталкивались различные религиозные течения — православие и католицизм, богомильство, сложившаяся здесь своеобразная боснийская церковь, что создавало атмосферу религиозной терпимости и облегчало распространение ислама, тем более что переход в ислам приносил уменьшение налогов, некоторые юридические права. Сюда переселилось много турок, выходцев с Северного Кавказа, арабов, курдов и представителей других народов, исповедующих Ислам.

Часть их была ассимилирована местным населением, их культура повлияла на культуру боснийцев. Массовое принятие  ислама  в XVI веке охватила не только верхний социальный слой - землевладельцы, чиновники, крупные торговцы, но также часть крестьян и ремесленников. С конца XVII века, когда Османская империя стала терять свои владения в Европе, мусульманское население различных южнославянских земель хлынуло в Боснию, ещё более усложнив её этнический состав. Основа культуры боснийцев — древняя славянская, но на нее наслоились черты, привнесенные турками и другими выходцами из Малой Азии. Боснийцы – мусульмане-сунниты. Славянские корни эпической традиции боснийцев - те же, что и у их соседей славян-христиан. Став мусульманами, боснийцы в своих песнях называли себя «турками». Свою  борьбу с разбойниками-ускоками они описывали в своих песнях, прежде всего в обширном цикле о Муйо и Халиле.

 К XVI веку Османской империи подчинялся почти весь Балканский полуостров. Независимыми оставались Черногория и районы далматинского побережья. Венецианцы контролировали узкую прибрежную полосу побережья и поддерживали набеги разбойников - ускоков,  «перескакивавших»  границу, нападавших на заранее выбранный объект и с добычей и пленными возвращались назад. Центром ускоков был прибрежный город Сень. Большинство песен, связанных с ними - переделка старых доосманских эпических образцов.  В отличие от песен, созданных христианским населением Сербии и Боснии, в песнях мусульман главные герои - мусульманские богатыри, которые побеждают соперников, бывших героями-победителями в христианских песнях. В других песнях тон религиозной вражды меняется на дружелюбие:  «Халил ищет коня своего брата Муйо»,  и «Дочери Али-бега Атлагича».

Боснийский цикл о Муйо и Халиле  приобрел большую популярность среди албанцев-мусульман, у которых он стал самой зрелой формой их эпической традиции.   В то же время у христианского населения существовали свои формы протестного «фольклора». Героями  таких песен были гайдуки. Эти разбойники  действовали обычно в теплое время года, нападали на чиновников турецкой администрации и зажиточных крестьян. На зиму расходились по своим домам или по укрытиям, которые им предоставляли поддерживавшие люди (турецк. «ятаки»).

Среди нарицательных героев-гайдуков постепенно выделялись любимые, становились собирательными образами в традициях юнацких песен.   В качестве отрицательного персонажа часто выступал Черный Арап. Это могучий, но глуповатый великан. В песнях он часто запирал дороги и никого по ним не пропускал. Образ Черного Арапа стал востребован во времена османского владычества. Не опасаясь расправы, певцы могли петь про него песни, а слушатели угадывали за этим обобщенным образом турок.

Многообразие народных песен южных славян интересно для нас прежде всего тем, что благодаря им мы можем узнать об истории могущества и упадка мусульманской сверхдержавы – Османской империи, познакомиться со своеобразной и интересной культурой боснийских славян-мусульман.

Дочери Али-бега Атлагича

Как гяуры Ливно разорили,

У Атлагича двор захватили

И двух дочерей забрали -

Султанию с молодой Мейремой.

Иван-капитан их взял с собою,

В Задар каменный увез с собою.

Мейру он послал в подарок бану,

За море на ровную Мальту,

С Мальты нету пленникам возврата,

Турок не ступал туда ни разу.

Султанию он себе оставил.

С нею жил гяур целых три года,

С нею жил, и сын у них родился.

Грамота приходит капитану,

Чтобы в войско царское собрался,

Иван плачет горькими слезами.

Он войны нисколько не боится,

Плачет, как оставить Султанию.

Иван в войско царское собрался,

Тихо говорит он Султании:

«Султания, глаз моих услада,

Все тебе - и двор и управленье,

Ты приказываешь, тебе служат!»

И отправился в царское войско.

Целый год воевал, не меньше.

Как с войны капитан вернулся,

Он вошел во двор свой белый,

Мать на этом дворе увидел,

Не спросил ее: «Как здоровье?»

А спросил: «Как Султания?»

Ивану мать отвечала:

«Хоть бы не было ее вовсе,

Слуг твоих готова потурчить».

Поднимается он на башню,

Там она намаз совершает,

В руках его красная гвоздика,

Бьет ее по лицу он гвоздикой:

«Что ж, молись, ты очей дороже!»

Совершила намаз Султания

И сказала Ивану-капитану:

«Все с тобою было в порядке?"

«Все со мною было в порядке,

Коли я застал тебя дома».

Времени прошло совсем немного,

Султания письмо написала

И послала за море на Мальту:

«Слушай, Мейра, милая сестрица,

Чтоб тебя не обманули, молодую,

Не меняй ты, молодая, веры,

Веру не отдай ты за неверу,

Из турчанки ты не стань гяуркой».

Отвечает Мейра ей на это:

«Султания, сестра дорогая,

Нынче веру я, бедная, сменила,

Три раза я в церковь ходила,

Трем попам целовала руки».

Султания письмо прочитала,

Поняла, о чем сестрица пишет,

Омочила письмо слезами,

И другое письмо написала,

И послала отцу Атлагичу:

«Ах, отец мой, бег Атлагич-бег,

Обо мне ты подумать не хочешь,

Пленников давно отпустили,

Тех, что после меня пригнали,

Я одна в земле гяурской,

Выкупи, отец, меня скорее».

Прочитал письмо Атлагич,

И закапал письмо слезами,

И немедленно пишет другое:

«Султания, дочь дорогая,

Султания, дитя дорогое,

Как тебя выкупить из плена?»

Султания письмо прочитала,

Тотчас же ответ написала:

«Ах, отец мой, бег Атлагич,

Купи ладью из самшита,

Загрузи ладью зеркалами

И отсчитывай дни за днями.

Только сорок дней насчитаешь,

Как столкнешь ладью эту в море.

В праздник вербного воскресенья

Каждый влах направляется в церковь,

Все уйдут в монастырскую церковь,

Дома я, молодая, останусь

И приду к ладье твоей к морю

Покупать блестящее зеркало.

Только я взойду на судно,

Сталкивай судно в море».

Прочитал письмо Атлагич,

Купил ладью из самшита,

Загрузил ладью зеркалами

И считает дни за днями.

Только сорок дней миновало,

Он столкнул ладью свою в море,

Доплыл до каменного Задара,

Поставил ладью у Задара.

Увидала Султания молодая,

Послала Кумрию-служанку:

«Пойди к Ивану-капитану

И скажи Ивану-капитану,

Что стоит у берега судно.

Я хочу пойти на море к судну,

Пусть пришлет ключи от укладки».

Иван-капитан так и сделал:

«Пусть берет, сколько хочет, денег,

Что ей мило - пусть все покупает».

Отворила сундук высокий,

Насыпала в карман дукатов,

Ключи оставила Ивану,

Забрала сына Матияша,

Пошла она к морю на судно,

Понесла сына Матияша.

Турки в море столкнули судно.

Посреди синего моря

Дочери говорит Атлагич:

«Брось дитя в это синее море!»

Султания отцу отвечала:

«Если брошу сына Матияша,

То сама прыгну вслед за сыном!»

Слух за слухом, весть за вестью,

Весть пришла к Ивану-капитану:

«Убежала Султания молодая,

Унесла твоего сына Матияша».

Как Иван-капитан то услышал,

На душе его стало тяжко.

Долго думал и вот что придумал,

Написал письмо небольшое

И послал его в каменный Ливно:

«Султания, ты очей дороже,

Замучила тебя какая мука,

Зачем в Ливно каменный ушла ты?»

Султания ему отвечала:

«Иван-капитан, послушай,

Отсчитывай дни за днями,

Только сорок дней насчитаешь,

Выходи на городские стены

И послушай каменный Ливно.

В этом городе стреляют пушки

И вьются праздничные флаги:

Я обрежу сына Матияша».

Письмо пришло Ивану-капитану,

Читает и слезы проливает.

Он отсчитывает дни за днями,

И как сорок дней миновало,

Вышел на городские стены -

Ой, стреляют из Ливно пушки.

В белый двор свой Иван уходит,

И высокий сундук открывает,

И дукаты в карманы сыплет,

И яблоко берет золотое,

А в нем триста маджариев,

И сует себе за пазуху,

И в Ливно каменный едет.

Как приехал в каменный Ливно -

Прямо едет во двор к Али-бегу.

А Кумрия у дверей сидела,

Матияша на коленях держала.

Он полез за пазуху рукою,

Вытащил золотое яблоко.

«На, Кумрия, золотое яблоко,

Отнеси молодой Султании».

Отнесла Кумрия-служанка,

Отнесла золотое яблоко,

Подала молодой Султании.

Только увидала Султания,

Сразу это яблоко узнала.

Входит Али-бег Атлагич.

«Что за турок во двор мой приехал,

Не умеет совершить абдеста,

Лицо мокрое, руки сухие?»

Султания отвечает:

«Ах, отец мой, бег Атлагич,

Иван-капитан приехал.

Словно солнце идет за луною,

Так Иван за своею женою.

Ты спроси Ивана-капитана,

Может, он потурчиться согласен,

Агалук принять в Удбине хочет

И меня оставить женою?»

Спросил Ивана Атлагич,

А Иван того едва дождался:

«Я хочу потурчиться, Атлагич,

Агалук хочу принять я в Удбине

Ради дочери твоей, Султании».

(Перевод Б.Слуцкого)

 

 

Янычар тоскует по дому

Что-то там белеет,

Белеет-мелькает.

За белым Дунаем?

Лебеди там сели,

Снеги ли упали,

Снеги пуховые,

Дожди ледяные?

Лебеди давно бы

В небо улетели.

А снега-сугробы

Стаяли давно бы,

Дожди ледяные

Высохли б на солнце,

За два, за три утра,

За две-три недели.

Не лебеди сели,

Не снега упали,

Не льды голубые,

Капли дождевые -

Там остановился

Царь с великим войском,

Нет в том войске счету

Белым янычарам.

Сто шатров разбили

Белых и червонных,

Синих и зеленых,

Сидят, отдыхают,

Едят, выпивают,

На дудках играют,

Свою силу мерят,

Свою силу мерят,

Белый камень мечут.

Один янычар,

Молодой, зеленый,

Не пьет, не играет,

Молодцов не борет,

Каменья не мечет,

Песни не играет,

Просит господаря:

«Царь мой, господарь мой!

Дай ты мне бумагу,

Чтоб ушел до дому,

К матери родимой

Да к отцу родному.

Мать моя, бедняжка,

Вот уж год десятый

Черный платок носит,

Носит, не снимает.

Платок не стирает,

Уж он истлевает,

Все по мне живому

Плачет и рыдает.

А мои-то сестры

Вот уж год десятый

Белый цветок сеют,

Но его не носят,

Все по мне живому

Плачут и рыдают,

А мои-то братья

Вот уж год десятый

Делают кавалы,

Делают кавалы,

Только не играют,

Все по мне живому

Плачут и рыдают».

        (Превод М.Павловой)

 

Халил ищет коня своего брата Муйо

Аги в Удбине  встретились в духане.

Тридцать аг и еще четыре,

Старина Чейван-ага был с ними.

Лишь успели аги выпит кофе,

Головы оборотились к окнам,

Поле все затмилось от пылищи,

А в пыли-то показался всадник,

Серебром и золотом блистает.

Он все ближе, аги смотрят, смотрят,

А признать его никак не могут.

Старый дедушка признал детину:

«Хрничин Халил к нам самолично.

Вот уже целых четыре года

Влахи серого его забрали,

И ему путь в Турцию заказан.

У Краины обломились крылья,

Муйо причинен большой убыток,

Четовать не может больше Муйо.

Выставлю Халила я за двери,

Лишь зайдет ко мне он кофе выпить!

А придет из Кладуши сам Муйо -

Русу голову он брату срубит».

Встал в дверях духана Халил Хрничин

И «салям» турецкий агам крикнул.

Аги все ответили Халилу,

Не ответил Чейван-ага старый,

Только косо глянул на Халила:

«Что, мошенник? Уж четыре года,

Как коня Хрничина ты отдал,

Мой Халил, в мадьярскую державу

И у Краины сломал ты крылья,

А Хрнице причинил убыток -

Четовать теперь не может Муйо».

Снова хлопнули входные двери,

Стало быть, в духан заходит Муйо.

Искоса он глянул на Халила

И с бедра потягивает саблю,

Зарубить родного брата хочет.

Тотчас тридцать удбинян вскочили,

Не дали ему убить Халила,

Лишь того прогнали из духана.

Муйо кофе пьет  со всеми.

Сел Халил у мраморного входа,

Громко крикнул он духанщику Омеру:

«Принеси же на дукат мне кофе!»

И Омер Халилу кофе вынес.

Только лишь Халил тот кофе выпил,

Потекли по лицу его слезы,

Заскрипел он белыми зубами,

Выкатил юнацкие очи:

«Срам, Чейван-ага, твоим сединам,

За что ты меня опозорил?

Разве силой коня взяли влахи?

Я заснул, юнак разнесчастный,

Близ Кунары, зеленой планины,

Там-то серого коня и украли.

Я ищу его четыре года,

Дедушка Чейван, в земле гяурской,

Голоса его нигде не слышно,

Сотню городов уже объехал!»

На ноги вскочил Халил с крылечка,

Побежал по зеленому полю.

На Кунару, зеленую планину.

Здесь Халил в ущелье спустился

И нашел дуплистую елку,

Вытащил мадьярскую одежду,

Снял свое, в мадьярское оделся.

После на плечо ружье закинул.

И по Шибенику и во Задару

Ходит, серого коня он ишет,

А когда он пришел в Сень каменный

К башне Сенянина Ивана

Й как раз прошел под белой башней,

Серый конь заржал из подземелья.

Сел Халил на холодный камень,

Проливает горючие слезы.

Иван-капитан его увидел

И племяннику Тадии крикнул:

«О Тадия, дитя дорогое,

Приведи ко мне мадьярина,

Что горючие слезы проливает!»

Нету отговорок у Тадии,

Вниз на улицу сошел немедля

И Халилу говорит такое:

«Ты, мадьярин из земли Мадьярской,

Подойди к Ивану-капитану!

На ноги вскочил Халил, брат Муйо,

И как только взобрался на башню,

Шапку снял, до пояса склонился

И, целуя руки капитану,

Оступился и протягивал руки.

Иван-капитан в него всмотрелся:

«Что ты плачешь, мадьярин, так горько?

Может, хочешь белого хлеба,

Может, сладкого шербета жаждешь,

Может, желтых маджариев нужно?"

Стал Халил отвечать капитану:

«О Иван-капитан могучий,

Желтых маджариев мне хватает,

Белого хлеба не хочу я,

Сладкого шербета я не жажду,

Но прошло уже четыре года,

Как хожу я по земле мадьярской.

Серый конь у меня украден,

Добрый серый булюкбаши Муйо.

Муйо в плен забрал меня когда-то,

И отца-старика со мною вместе,

И еще меньшого брата Янка

Вместе с доброй матушкой моею.

Нас увел он в Малую Кладушу.

Хорошо жилось у Хрницы Муйо,

Я ходил за Муйовым серым,

Но, к несчастью, был украден серый,

И не смею в Кладушу вернуться -

Булюкбаша голову отрубит.

Я б, юнак, в Мадьярию подался,

Но отца не могу я оставить,

Не могу и свою матушку бросить,

Также Янка, брата меньшого.

Горючие слезы проливаю,

Потому что серого услышал».

«А узнал бы ты серого дебелого?»

«Я узнал бы, клянусь нашей верой!»

«О, Тадия, отведи мадьярина,

Пусть увидит серого большого!»

Как ступил Халил в подземелье,

Так увидел серого дебелого,

Засиял он весь, словно сосулька.

Иво тотчас Халилу молвил:

«Видно, добр твой кладушинский Муйо.

Смог бы ты на коне этом ездить?

До сих пор никому не удавалось».

«Я смогу, клянусь нашей верой!»

Зануздал Халил серого большого,

Вывел из душного подземелья

И поехал полем широким.

Боже милый, что делает серый!

Напрямик, без дороги он скачет.

Хрничин Халил думает думу:

«Я бы мог ускакать, конечно,

И добраться до Малой Кладуши,

Но я вред причиню капитану,

А ведь я поклялся пред Аллахом,

Что вреда чинить ему не буду».

Повернулся Халил к белой башне,

И отвел коня он в подземелье,

И поднялся к Ивану он на башню,

Выпили шербет и кофе вместе.

Распахнулись в горницу двери,

И вбежал письмоносец влашский,

Скинул шляпу, до земли склонился,

Руку поцеловал капитану

И письмо положил в ту руку,

Писанное на бумаге тонкой.

Посмеялся над ним Иван Сенянин.

Вот что бан из Задара пишет:

«Прочти мое пестрое посланье!

Ты, Иван, посватал мою дочку,

Ты прекрасную Ефимию посватал.

Я тогда письмом тебе ответил:

«Замуж дочка пока не выходит».

По прошествии этого года

Написал я письмо другое:

«Нет еще приданого у дочки».

А теперь ей досаждают сваты -

Которский бан и колошварский,

Также семеро приморских капитанов.

Никому я отказать не смею,

Потому устраиваю скачки,

Разослал всем тонкие письма:

Кто конем подходящим владеет,

Пусть приедет на задарское поле.

Всех коней мы здесь порасставим.

За того Ефимия выйдет,

Чей скакун всех скакунов обгонит».

Присмотрелся капитан к Халилу:

«Мядьярин из земли мадьярской,

Ты скажи мне, как твое имя?»

«Виде-барьяктар мое имя,

Я из влашского града Балтулина!»

«Хочешь, Виде, на сером состязаться?

Вот тебе пять сотен дукатов.

Если ты обгонишь всех на сером

И поженишь Ивана-капитана

На прекрасной Ефимии бана -

На плечах твоих голову оставлю

И твоим турецкий серый станет!»

«Нашей верой клянусь, хочу я.

От меня вреда не будет бану!»

Крикнул капитан что было силы:

«О мой сын, племянник мой Тадия,

Выстрелите со стены из пушек!»

Нету отговорок у Тадии,

Тотчас побежал Тадия к пушкам,

Выстрелил из двенадцати пушек,

Остальные пятьсот не трогал.

Выводят кобылу капитану,

Он поехал на стройной арабской,

Знаменосец, племянник Тадия,

Золотом блещет на рыжей,

А Халил поехал на сером.

Боже милый, что делает серый,

Только поля задарского достигли!

Посмотрел то Сенянин Иван:

«Добрый конь под добрым юнаком,

И юнак доброй выучки тоже».

Как подъехали к задарским воротам,

Множество людей там было

На породистых и беспородных

И на стройных конях арабских.

Высмотреть Халил Хрничин хочет,

Где покажется бешеная лошадь.

Поглядел по сторонам Халил Хрничин

И арабскую куцую увидел

Из богатого влашского Колошвара.

За четыре пары поводьев

Четверо мадьяр ее держали.

Шея у ее плечей не уже,

Чем два локтя мужских самых сильных,

А сияет лошадь, как сосулька.

Ровно триста коней было в списке,

Когда их записывать стали

И на сером закрыли список.

Провожает Халила Сенянин:

«Виде-знаменщик, коль веришь ты в Аллаха,

То, гляди, не сделай мне худого!»

«Кет, не сделаю, клянусь нашей верой!»

Привели коней на побережье. Ровно на четыре часа скачка.

Устроили все справедливо,

По полю веревку протянули,

Поставили здесь же две пушки,

И едва веревка упала,

Полетели по полю кони,

А над ними выстрелили пушки,

Чтобы в Задаре каменном знали,

Что к нему полетели кони.

Как во первом часу той скачки

Серый обогнал всех отставших,

Во втором часу той скачки

И других коней обогнал он.

Видит добрый Халил Хрничин,

Перед ним коней уже нету.

Но вскричала вила с планины:

«Серого гони побыстрее,

Шестеро жеребцов перед тобою:

Двое белых дюка из Млетака,

Двое рыжих могучего Леховича,

Вороные Бортулича-старца

Из Котора, каменного града,

И кобыла колошварского бана!»

Обогнал коней Халил Хрничин,

Но арабскую кобылу не может.

Полчаса они скакали рядом.

Вдруг со стороны вскричала вила:

«Горе твоей матери, Хрничин.

У кобылы - две посестримы,

А у серого только одна я.

Прогнала я от серого виду,

Но другая надела ему путы,

Задержать коня она хочет.

Вытащи-ка пару пистолетов,

Выстрели коню перед ногами,

Может быть, отгонишь этим вилу,

А не то она серого погубит!»

Бедный Халил схватил пистолеты,

Рядом с серым выстрел раздался,

Нагонять начал бедный серый.

Полчаса он скачет, братцы,

То арабская кобыла обгонит,

То серый булюкбаши Муйо,

То рядом обе лошади скачут.

Закричала вила в сторонке:

«О Халил, твоей матери горе!

Ты закрой оба черных глаза,

Растопырь сапоги со шпорами,

Разверну я пошире крылья

И под серого коня подлягу,

Может, он обгонит кобылу!»

Распустила вила свои крылья

И согнулась под конем, под серым,

Тотчас серый обошел кобылу.

Он настолько обогнал кобылу,

Что и длинное ружье не дострелит,

Пистолетный выстрел не услышишь.

А под городом золоченая карета,

А в карете прекрасная Ефимия.

Только серый домчался до кареты,

Перепрыгнул золоченую карету.

Пасть свою он до того разинул,

Выкатил свои глаза настолько,

Что смотреть без страху невозможно.

Так доехал Халил холеный.

Вот коня он серого водит.

Тут их бан остановил обоих,

Отдых и еду им предоставил.

А когда рассвело, наутро

Задарские пушки застреляли.

Повезли прекрасную Ефимию.

Покатила золоченая карета,

В ней была прекрасная Ефимия.

Доехали до чистого поля,

И Халил на серого прикрикнул,

Из кареты выхватил Ефимию,

Кинул на коня за собою.

В Турцию Халил убегает,

Но Иван-капитан ему крикнул:

«Кто ты? Турок из земли турецкой?»

Отвечает с коня ему Хрничин:

«Да, я турок из земли турецкой,

Я солгал, не сказал тебе правды,

Не слуга я булюкбаши Муйо,

Я Халил Хрничин самолично!»

Закричал ему с кобылы Иван:

«О Халил, голова твоя дурная,

Ты же мне побратим по богу -

Побратим я кладушинского Муйо,

Побратим я Мустай-бега из Лики!

Ты не должен увозить девицу,

А не то письмецо напишу я

Побратиму Мустай-бегу из Лики,

Побратиму булюкбаше Муйо.

Они с тебя голову снимут,

Возвратят мне Ефимию снова».

Только это Халил услышал,

Ефимию с серого скинул:

«Ефимия, моя посестрима,

Зла держать на меня не надо!»

Усадил ее в карету Халко,

В лоб поцеловал капитана,

Поехали в Сень все вместе,

Все до Сеня, каменного града!

Много сладкого шербета у Ивана,

На пятнадцать дней Халилу вдосталь

Как только пятнадцать дней минуло,

Иван вошел к нему в светлицу:

Золотое яблоко - Мустай-бегу,

Булюкбаше - пятьсот дукатов,

А Халилу - серого большого,

С золотом попоною покрытым,

Дал ему племянника Тадию

С двадцатью солдатами вместе,

Чтобы проводили через горы.

Уехал Халил в Малую Кладушу,

А Тадия в Сень возвратился.

       (Превод Б.Слуцкого)

 

Королевич Марко и Алил-ага

Проезжали двое побратимов,

Проезжали белым Цареградом,

Это ехал Королевич Марко

С побратимом Костадином-бегом.

Молвил слово Королевич Марко:

«Мой Костадин, верный брат названый!

Вот я еду стольным Цареградом,

Да боюсь с бедою повстречаться,

Как бы кто на бой меня не вызвал.

Притворюсь-ка, будто я недужен

Злым недугом, нутряною хворью».

Притворился хворым Королевич,

Да не с горя - с хитрости великой:

Навалился телом он на Шарца,

Всем нутром к седлу его прижался,

Так и ехал вдоль по Цареграду.

Славная ему случилась встреча -

Повстречался он с Алил-агою,

А за тем Алил-агою царским

Едут тридцать грозных янычаров.

Закричал Алил-ага юнаку:

«Эй, юнак мой, Королевич Марко!

Выходи стрелять со мной из лука!

Коль Аллах в бою тебе поможет,

Если ты меня перестреляешь,

Отдаю тебе мое подворье

И с подворьем все мое богатство,

Если ж я тебя перестреляю,

Самого лишь я тебя повешу

Да возьму коня лихого Шарца».

Отвечает Королевич Марко:

«Отвяжись ты, турок поскорее!

Мне сейчас не до стрельбы с тобою,

Хворь меня сегодня одолела,

Злой недуг, хвороба нутряная.

На коне не в силах я держаться,

А не то что тешиться стрельбою».

Но не хочет турок отвязаться,

За доламу справа он хватает.

Вынул ножик Королевич Марко,

И полу он правую отрезал:

«Уходи-ка прочь ты, турок!»

Но не хочет турок отвязаться,

За доламу слева он хватает.

Вынул ножик Королевич Марко,

И полу он левую отрезал:

«Уходи, Аллах тебя накажет!»

Но не хочет турок отвязаться,

Ухватил он Шарца за поводья,

Рвет поводья правою рукою,

Левой Марка тянет за собою.

Вспыхнул Марко, словно лютый пламень,

На лихом он выпрямился Шарце,

Потянул рукою за поводья,

Разъярился Шарац, как безумный,

Перепрыгнул коней и юнаков.

Кличет Марко Костадина-бега:

«Мой Костадин, верный брат названый!

Поезжай ты на мое подворье,

Привези стрелу мне татаранку,

А у той стрелы у татаранки

Девять белых перьев соколиных.

Я пойду к судье с Алил-агою,

Чтоб скрепить наш договор печатью

И потом не спорить понапрасну».

Бег помчался к Маркову подворью,

Турок с Марком в суд поторопились.

Лишь пришел Алил-ага к эфенди,

Туфли снял, с судьей уселся рядом,

Отсчитал он двенадцать дукатов,

Бросил их эфенди под колено.

«О эфенди, вот тебе дукаты,

Не скрепляй наш договор печатью!»

Понял турка Королевич Марко,

Но при нем дукатов не случилось,

Шестопер он вынул золоченый

И сказал судье такое слово:

«Вот мой сказ, эфенди правосудный!

Утверди наш договор печатью,

А не то ударю шестопером,

Тут тебе и пластырь не поможет»

На стрельбу отправились юнаки,

За агою - тридцать янычаров,

А за Марком нет ни человека,

Лишь зеваки греки да болгары.

Как пришли на ту стрельбу юнаки,

Говорит Алил-ага турецкий:

«Ты, юнак, стреляй сегодня первым,

Это ты собою похвалялся

Пред самим султаном на диване,

Что убьешь орла ты крестового,

Что приводит за собою тучи».

Отвечает Королевич Марко:

«Верно, турок, я стрелок отменный,

Только саном ты меня постарше,

Потому что ваша власть над нами.

И в стрельбе ты старше надо мною,

На стрельбу меня ты первый вызвал,

Потому стрелять ты должен первым».

Вышел турок с первою стрелою,

Выстрелил и меряет аршином,

Выстрелил на сто аршин и двадцать.

Вышел Марко с первою стрелою -

Та стрела две сотни пролетела.

Вышел турок со второй стрелою -

Та стрела три сотни пролетела.

Вышел Марко со второй стрелою -

Та стрела пять сотен пролетела.

Вышел турок с третьего стрелою -

Та стрела шесть сотен пролетела.

Тут к юнаку побратим приходит

И стрелу приносит татаранку,

А у той стрелы у татаранки

Девять белых перьев соколиных.

Как пустил тот Марко татаранку -

В пыль и мглу умчалась татаранка,

До нее и глазом не достанешь,

А не то что смеряешь аршином!

Залился Алил-ага слезами,

Величает Марка побратимом:

 «Брат по богу, Королевич Марко,

Отдаю тебе мое подворье,

Отдаю тебе мешок червонцев,

Лишь меня, несчастного, не вешай!»

Отвечает Королевич Марко:

«Мы сноху сестрой своей считаем.

Елица-жена меня ждет дома,

Благородная моя супруга.

Отпустил бы я тебя на волю,

Да испортил ты мою доламу,

Подавай мне три мешка червонцев,

Чтобы полы новые поставить!»

Тут ага вскочил, развеселился,

Обнимает брата и целует,

На господский двор его приводит,

Трое суток дома угощает.

Дал ему он три мешка червонцев,

Да сноха рубашку подарила

И платок с серебряным узором,

 Да потом три сотни провожатых

Провожали Марка на подворье.

С той поры они в согласье жили,

Светлому царю хранили землю:

Если шло сраженье на окрайне,

Там Алил сражался вместе с Марком,

Если брали города и села,

Был с агой там Королевич Марко.

(Перевод Н. Заболоцкого)

Османское владычество на Балканах продолжалось со второй половины XV века до 1878. В этот период наибольшее распространение ислам получил в Боснии и Герцеговине. Здесь сталкивались различные религиозные течения — православие и католицизм, богомильство, сложившаяся здесь своеобразная боснийская церковь, что создавало атмосферу религиозной терпимости и облегчало распространение ислама, тем более что переход в ислам приносил уменьшение налогов, некоторые юридические права. Сюда переселилось много турок, выходцев с Северного Кавказа, арабов, курдов и представителей других народов, исповедующих Ислам.

Часть их была ассимилирована местным населением, их культура повлияла на культуру боснийцев. Исламизация (нередко формальная, с целью сохранения или приобретения привилегий) охватила не только верхний социальный слой (землевладельцы, чиновники, крупные торговцы), но также часть крестьян и ремесленников. С конца XVII века, когда Османская империя стала терять свои владения в Европе, мусульманское население различных южнославянских земель хлынуло в Боснию, ещё более усложнив её этнический состав. Оккупация этой области Австро-Венгрией в 1878 вызвала массовый отлив мусульманского населения в Турцию.

Основа культуры боснийцев — древняя славянская, но на неё наслоились черты, привнесённые турками и другими выходцами из Малой Азии. Представители богатых слоёв общества стремились копировать образ жизни высших слоёв османского общества. Элементы восточной, преимущественно турецкой, культуры проникли и в быт народных масс, хотя и в меньшей степени. Сильнее всего это влияние чувствуется в архитектуре городов: мечети, ремесленные кварталы, большие базары, выступающие верхние этажи домов, в планировке жилищ (деление дома на мужскую и женскую половины), их убранстве, в пище — обилие жирных блюд и сластей, в одежде — шаровары, фески, в семейной и особенно в религиозной жизни, в личных именах. Численность в Боснии и Герцеговине — 2,2 млн человек. . Большинство боснийских мусульман — сунниты.

Автор: Хасан Хусаинов

Мнение редакции может не совпадать с мнение автора