Как «Сыновья муллы» повлияли на Михаила Булгакова?

Михаил Булгаков и Кавказ

Один из известнейших русских писателей 20 века Михаил Булгаков  (1891-1940) родился и вырос в Киеве. Там же он закончил Первую киевскую гимназию, а в 1916 году - медицинский факультет Киевского университета. Октябрьская революция, Гражданская война изменили судьбу молодого врача, который предпочел медицине литературу. Именно на Кавказе произошли события, окончательно повлиявшие на выбор будущего писателя.

Армия генерала Деникина

В начале февраля 1919 года Михаил Булгаков был мобилизован в украинскую армию как врач, вскоре дезертировал. При белых Булгаков чувствовал себя гораздо спокойнее, чем при петлюровцах, о которых вспоминал с содроганием, и при большевиках, которых толком не знал и опасался, поскольку к семье Булгаковых, как и ко всей интеллигенции, они относились с подозрением.  В середине октября он вступил в Вооруженные Силы Юга России, в качестве военного врача 3-го Терского казачьего полка, участвовал в походе на Чечен-аул и Шали-аул против восставших горцев.

Был жаркий сентябрь 1919 года в Чечне. Белые занимали Грозный и узкую полосу территории вдоль железной дороги. В десяти километрах от города и по обе стороны от железной дороги жила по своим законам не признававшая Деникина Чечня. Каждый визит в аул был боевой операцией. Там было много оружия: дедовского, оставшегося от мировой войны, завезенного по тайным тропам из Турции и меньшевистской Грузии. Стодвухлетний шейх Узун-хаджи, «имам Северного Кавказа», собирал горцев: дагестанцев и чеченцев,  на священную войну против неверных. В горах формировал свой легендарный отряд  из красноармейцев и рабочих большевик и бывший грозненский фельдшер Николай  Гикало. Чечня полыхала ненавистью к деникинцам. Белый генерал Драценко жег аулы и грозил поголовным истреблением всем, кто помогает большевикам. «Белые чеченцы» под командованием чеченца Чуликова, которому сам Деникин слал приветственные телеграммы, вытаптывали кукурузные, поля и поливали их своей и братской кровью. Аулы же упорно помогали большевикам, хотя в отряде Гикало было много русских. Помогали гостеприимством, одеждой, лошадьми. Помогали продовольствием, хотя нагорная Чечня голодала: деникинские посты в селениях жесточайше следили, чтобы ни куска хлеба не было продано в горы. Помогали людьми. Начальник артиллерии Узуна-хаджи Мазлак Ушаев передавал отряду Гикало оружие, пулеметы.  На выручку гикаловцам в развевающихся бурках скакали люди из отряда Узуна, а «его высокопревосходительство» Узун-хаджи не шел идти на явный конфликт с большевиками. Деникинцы предприняли против непокорного Чечен-аула карательный поход. На защиту аула прибыло 300 всадников Узуна-хаджи. К ним присоединились партизаны из соседних селений Алхан-Юрта, Урус-Мартана, Гойт. Часть своего только что созданного отряда прислал Николай Гикало. Здесь состоялось жестокое сражение, памятное в истории гражданской войны на Северном Кавказе. Сражение, которое видел и описал Михаил Булгаков в «Необыкновенных приключений доктора».

Битва за Чечен-аул

 «Узун-хаджи в Чечен-ауле. Аул растянулся на плоскости на фоне синеватой дымки гор. В плоском Ханкальском ущелье пылят по дорогам арбы, двуколки. Кизлярогребенские казаки стали на левом фланге, гусары на правом. На вытоптанных кукурузных полях батареи. Бьют шрапнелью по Узуну. Чеченцы, как черти, дерутся с «белыми чертями». У речонки, на берегу которой валяется разбухший труп лошади, на двуколке треплется краснокрестный флаг. Сюда волокут ко мне окровавленных казаков, и они умирают у меня на руках...»

    «Грозовая туча ушла за горы. Льет жгучее солнце, и я жадно глотаю смрадную воду из манерки. Мечутся две сестры, поднимают бессильно свесившиеся головы на соломе двуколок, перевязывают белыми бинтами, поят водой. Пулеметы гремят дружно целой стаей. Чеченцы шпарят из аула. Бьются отчаянно. Но ничего не выйдет. Возьмут аул и зажгут. Где ж им с двумя паршивыми трехдюймовками устоять против трех батарей кубанской пехоты...»

 «...С гортанными воплями понесся их лихой конный полк вытоптанными, выжженными кукурузными пространствами. Ударил с фланга в терских казачков. Те чуть теку не дали».  «Но подсыпали кубанцы, опять застрочили пулеметы и загнали наездников за кукурузные поля, на плато, где видны в бинокль обреченные сакли...» Все поле было покрыто телами убитых. Когда белые ушли, горцы вернулись хоронить. Тревожная, густая ночь после боя. В лагере белых не знают, что всадники Узуна из аула ушли, увезя пушки и пулеметы. Защитники Чечен-аула вслушиваются в тишину. Они уверены, что белые подтягивают войска, перестраиваются, окружают. Та же тревога наваливается на лагерь белых. «...Ручей сердито плещет. Фыркают лошади, а на правой стороне в кубанских батальонах горят, мигая, костры. Чем черней, тем страшней и тоскливей на душе. Наш костер трещит. Дымом то на меня потянет, то в сторону отнесет. Лица казаков в трепетном свете изменчивые, странные. Вырываются из тьмы, опять ныряют в темную бездну. А ночь нарастает безграничная, черная, ползучая. Шалит, пугает. Ущелье длинное. В ночных бархатах неизвестность. Тыла нет. И начинает казаться, что оживает за спиной дубовая роща. Может, там уже ползут, припадая к росистой траве, тени в черкесках. Ползут, ползут... И глазом не успеешь моргнуть: вылетят бешеные тени, распаленные ненавистью, с воем, с визгом и... аминь! …Загремели шашки, взвыли гортанные голоса, засверкали кинжалы, газыри с серебряными головками... Ах!.. Напали! ...Да нет! Это чудится... Все тихо. Пофыркивают лошади, рядами лежат черные бурки — спят истомленные казаки. И золой покрываются угли, и холодом тянет сверху. Встает бледный далекий рассвет. Усталость нечеловеческая». Утром Чечен-аул был взят.

«С плато поднялись клубы черного дыма. Терцы поскакали за кукурузные пространства. Опять взвыл пулемет, но очень скоро перестал. Взяли Чечен-аул...» «Опять взвыл пулемет, но очень скоро перестал» — у защитников аула кончились патроны. Отбиваясь кинжалами, сохраняя боевой порядок, партизаны оставляют горящее село. Людей в Чечен-ауле нет. По крайней мере живых. Почти все женщины, дети, имущество, скот еще до боя были отправлены в горы.

«И вот мы на плато. Огненные столбы взлетают к небу. Пылают белые домики, заборы, трещат деревья. По кривым уличкам метет пламенная вьюга, отдельные дымки свиваются в одну тучу, и ее тихо относит на задний план к декорации оперы «Демон». Пухом полна земля и воздух. Лихие гребенские станичники проносятся вихрем к аулу, потом обратно. За седлами, пачками связанные, в ужасе воют куры и гуси... А там, в таинственном провале между массивами, по склонам которых ползет и тает клочковатый туман, пылая мщением, уходит таинственный Узун со всадниками. Голову даю на отсечение, что все это кончится скверно. И поделом — не жги аулов. ...Стараюсь внушить себе, что это я вижу сон. Длинный и скверный».

Владикавказ

В начале декабря в составе деникинских войск Булгаков  приехал во Владикавказ, был направлен во владикавказский военный госпиталь, где ставил на ноги больных и раненых. Человек, самой профессией своей призванный спасать людей и облегчать их страдания, художник по натуре – впечатлительный и ранимый – Булгаков  тяжело переживал беспрерывное насилие, бессмысленные и жестокие убийства, человеческие страдания – все то, что происходило на его глазах. «Только через страдания приходит истина», – написал он позже. В конце января 1920 Михаил Афанасиевич уволился из госпиталя, работал журналистом, писал для газеты «Кавказ». Разгром Белой армии весной 1920 года Булгаков воспринял как катастрофу, готовился к эмиграции, но в феврале неожиданно тяжело заболел возвратным тифом. Болезнь послужила началом перелома во всей судьбе Михаила Булгакова. Он не видел, как белые в панике оставляли Владикавказ, бросая пушки и броневики, как в притихший город без боя входили повстанческие отряды Гикало, Такоева и Мордовцева. Несколько дней власть во Владикавказе принадлежала Временному революционному комитету. Потом было торжественное вступление в город XI армии во главе с Орджоникидзе, Кировым и Василенко. Когда Булгаков поднялся, во Владикавказе была советская власть и весна — в полном разгаре. Он оставил медицину и взялся за перо, уйдя в журналистику и литературу.

В 1920 году во Владикавказе служил в подотделе искусств, сочинял первые пьесы, работал в качестве лектора при областном театре, начинал играть на сцене, участвовал в создании театрального факультета местного художественного института. В должности заведующего театральной секцией подотдела искусств, Михаил Булгаков энергично принялся за работу. Нужны были, прежде всего, молодые актеры, нужен был национальный колорит театра. 28 мая Булгаков направил в осетинский отдел Наробраза такое письмо: «Прошу вас в срочном порядке доставить нам список осетин, желающих заниматься в народной драматической студии сценического искусства. Студия начнет функционировать на этих днях». Работа в драматической студии Михаила Афанасьевича явно увлекала, студия пополнялась новыми учащимися, укомплектовывалась преподавателями. Булгаков выступал с лекциями о роли музыки в театральном спектакле,  писал пользовавшиеся большой популярностью рецензии на спектакли, которые публиковались в местной газете «Коммунист». Борис Тотров, один из первых актеров Осетинского театра, помогал будущему писателю в работе с группой студентов-осетин. В документальной повести Девлета Гиреева «Михаил Булгаков на берегах Терека» приводятся воспоминания Тотрова об интереснейших беседах Михаила Афанасьевич  со студийцами о сценическом воплощении «Горя от ума»  Грибоедова, «Маскарада» Лермонтова, «Ревизора» Гоголя, «Власти тьмы» Толстого, «Чайки» Чехова. Булгаков показывал, как может быть решена та или иная драматическая ситуация на сцене. Работа в драматической студии сблизила Булгакова с артистической средой. На выходных ролях в театре работала жена Михаила Афанасьевича Татьяна Николаевна.

Пьеса «Сыновья муллы»

В апреле 1920 года владикавказский театр получил новое название – «Первый советский владикавказский театр». Нужен был новый репертуар – революционные пьесы и современные комедии. Вот тогда-то Михаил Булгаков и начал писать для владикавказского театра: «Самооборона». «Братья Турбины». «Глиняные женихи». «Парижские коммунары»... Но была еще одна, пятая владикавказская пьеса Михаила Булгакова — пьеса очень своеобразной судьбы и единственная из ранних пьес писателя владикавказского периода дошедшая до нас в целости и сохранности. Называлась она «Сыновья муллы».

Соавтором Михаила Булгакова мог быть Абдул-Гамид Гойгов, тогда, в 1920—1921 годах, молодой партийный и хозяйственный работник, впоследствии ингушский прозаик и драматург, или кумык Туаджин Пейзулаев, уроженец селения Аксай в Дагестане, успевший до революции окончить юридический факультет Петербургского университета. В начале 1920-х годов он жил во Владикавказе, а позднее переселился в Москву, где и скончался в 1936 г.

На сцене  - дом ингушского учителя - муллы Хасбота. Идрис скрывается в сакле отца от полиции, что не мешает ему непрерывно произносить зажигательные речи — перед его другом, подпольщиком Юсупом, перед отцом, перед братом, а главное, перед публикой — о бедственном положении народа, о бесправии женщины, о старых и мрачных обычаях и о приближающейся революции. «Что ты думаешь? — говорит он брату. — Что народу хорошо живется? Что он не знает, куда деваться от счастья и довольства?.. Ты видел нашу бедноту, которая живет хуже рабов? Наших женщин, которые тоже бессловесные рабыни? Всюду непроходимая темнота и невежество. Ты все это видел? Видел?» В финале пьесы начальник участка является арестовать Идриса. Идрис произносит свою лучшую революционную речь, и так как больше ему на сцене делать нечего, как раз в этот момент входит его друг, подпольщик Юсуп и объявляет, что революция свершилась. Тут трудящиеся ингуши арестовывают злого начальника, стражники бросают оружие («Разве мы виноваты? Мы что? Вы нас пустите») и уходят со словами: «Покорнейше благодарим». Магомет, наконец, прозрев, срывает свои погоны, осознает свои заблуждения и становится на сторону революции: «Я тоже хочу быть свободным, как и вы». Старый Хассбот, не одобрявший деятельности Идриса, признает свою ошибку: «Идрис. Отец, отец. Теперь ты видишь, что я был прав, когда говорил об угнетении и рабстве? Ну что, скажи, преступник я?»  Хассбот: «Я вижу, вижу теперь, но я же не знал, что так будет».

Позже Булгаков с изумлением и иронией вспоминал эту пьесу. И в «Записках на манжетах», и в автобиографической гротескной «Богеме» он не пожалел в ее адрес самых язвительных и жестоких слов. И все-таки это была пьеса Булгакова. Он всегда оставался самим собой, даже тогда, когда ему казалось, что он изменяет себе. Сквозь громкие слова явственно пробивалась его затаенная мечта о мире и просвещении. Конфликт между сыновьями муллы и между муллой и его сыном-революционером, традиционный конфликт, на котором, казалось бы, построена пьеса, фактически так и не состоялся «Ты, значит, революцией занимаешься? — неодобрительно говорит Идрису Магомет. — Смотри, ты очень рискуешь. Все это может плохо кончиться для тебя». И это «для тебя» в реплике Магомета главное. «Спасибо тебе! — кричит сыну старый Хассбот, когда стражники являются арестовать Идриса. — Теперь я вижу, какой ты сын... Позор на мою седую голову!» А сельскому старосте тут же шепчет: «А ты не мог предупредить, чтоб он успел скрыться! Хороший ты мне друг, нечего сказать». У Булгакова брат не может пойти на брата и отец не отречется от сына. Ненависть между сыновьями муллы? Ненависть между Алексеем Турбиным и Николкой? Трещину социального конфликта будущий автор «Белой гвардии» и «Дней Турбиных» не мог провести через то, что еще долго будет казаться ему последним оплотом во всех бурях и потрясениях, — через интеллигентную семью...

Друг Хассбота Али-хан обращается к сыну  муллы : «Идрис, кто же теперь у нас будет начальником участка?» Ответ Идриса: «Будет новая власть — все по-новому». Удивленный Али-хан комментирует: «Не будет? Как же так? А впрочем, лучше, если не будет. От них только одни несчастия и горе». Из этого серьезного, хотя и сдобренного юмором диалога в последнем булгаковском романе возникла проповедь Иешуа Га-Ноцри о том, что «всякая власть является насилием над людьми,  и что настанет время, когда не будет власти ни кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть». Революционер Идрис, подобно Иешуа, провозглашает будущее царство справедливости, где не будет богатых и бедных и все окажутся равны между собой. Он также заявляет: «Бежать нужно только тогда, когда опасность уже настоящая и ничего против нее поделать нельзя, иначе поступают только трусы». Это роднит его с братьями Турбиными из «Белой гвардии» и «Дней Турбиных». Они, в отличие от Тальберга, не бегут от опасности при первых признаках, а с готовностью встречают ее. О спасении же Турбины начинают думать лишь тогда, когда всякое сопротивление становится невозможным.

В первых числах мая 1921 года состоялась премьера «Сыновей  муллы». Успех спектакля был исключительный. Вряд ли еще когда-нибудь Булгаков был свидетелем такого полного и простодушного успеха своей пьесы. «В тумане тысячного дыхания сверкали кинжалы, газыри и глаза. Чеченцы, кабардинцы, ингуши, после того как в третьем акте геройские наездники ворвались и схватили пристава и стражников, кричали: « Ва! Подлец! Так ему и надо!» Сохранился текст именно этой пьесы в двух вариантах – на русском и осетинском языках. Наивная декларативность пьесы в глазах самодеятельных артистов и их зрителей оборачивалась ее достоинством, придавая ей агитационный смысл. Самодеятельные артисты с увлечением играли «Сыновей  муллы ». А выдающийся актер Осетии, народный артист СССР Владимир Тхапсаев даже вспоминал, что он играл в этой пьесе еще семнадцатилетним, на заре своей театральной юности, в самодеятельном кружке в Ардоне, и играл самого муллу. Спектакль «Сыновья муллы» продолжали жить своей собственной жизнью. Ингушская труппа несколько раз показала пьесу во Владикавказе, потом повезла ее в Грозный. Зрители бурно аплодировали и даже стреляли в потолок.

Успешная постановка «Сыновей  муллы» в мае 1921 года дала Булгакову достаточную сумму денег для отъезда из Владикавказа. Впереди ожидали великие свершения и муки творчества, поиски и находки, а позади оставался тихий провинциальный город, который стал своеобразной вехой в жизни  Михаила  Афанасьевича, вехой, с которой начался отсчет времени  Булгакова-писателя. В конце сентября 1921 года, после недолгих странствий — Владикавказ, Тифлис, Батум, Киев — Михаил Булгаков приезжает в Москву, навсегда. Почти сразу же находит работу. Теперь он стал секретарем литературного отдела Главполитпросвета — ЛИТО. Через два месяца - закрытие ЛИТО. Конец ноября - начал работать заведующим отделом хроники в «Торгово-промышленном вестнике». Впереди – «Белая гвардия», «Дни Турбиных», «Бег», «Записки юного врача», «Собачье сердце», «Роковые яйца», «Мольер», «Мастер и Маргарита». Началась его нелегкая жизнь писателя в Москве, полная испытаний и творческих подъемов.