В мире / Центральная Азия и Иран

ИГ в Афганистане: реальная угроза для региона?

1956

ИГ в Афганистане: реальная угроза для региона?

На рубеже 2014–2015 гг. информационные сети террористической организации «Исламское государство Ирака и Леванта» (организация запрещена в России решением Верховного Суда - прим. ред.) заполнили сообщения, в которых представители различных исламистских боевых групп и движений в Азии и Африке приносили клятву верности ее лидеру Абу Бакру аль-Багдади и провозглашали образование новых провинций (вилайятов) «халифата» за пределами Ирака и Сирии (1;2).

На волне страха и восхищения, вызванной триумфальным шествием сторонников ИГ в 2014 г. (взятие Мосула и Тикрита в Ираке, Ракки в Сирии), следовавшие одно за другим признания имели своей целью доказать всему миру, что отныне ИГ представляет собой силу глобального масштаба, сопоставимую и даже превосходящую ранее гипертрофированно демонизированную в публичном и экспертном пространстве «Аль-Каиду».

В январе 2015 г. прозвучала долгожданная присяга (байа) представителей крупнейшего на сегодняшний день регионального военно-политического исламистского объединения Южной и Центральной Азии, главного союзника «Аль-Каиды» в регионе — движения талибов. Несколько месяцев упорной работы эмиссаров самопровозглашенного халифа и переговоров с лидерами талибов увенчались успехом и созданием нового оплота ИГ.

Учитывая недавнюю историю региона АфПак (Афганистан и Пакистан) и роль, сыгранную в ней талибами, трудно переоценить последствия создания такого альянса и открывающиеся в связи с этим перспективы для государств Центральной и Южной Азии, а также всей системы региональной безопасности. Каковы мотивы, инструменты и условия участия ИГ в процессах на территории Афганистана? Какова степень вовлеченности этой организации в собственно внутренний афганский конфликт и где простираются границы ее влияния на ситуацию?

Провинция Хорасан: что это и как оно работает?

О создании провинции (вилайята) «Исламского государства» Хорасан [1] было объявлено 26 января 2015 г. С того момента прошло более полутора лет, но все это время вилайят оставался явлением в большей степени виртуальным (1;2). Ключевая причина — односторонний пропагандистский характер действий по его созданию и поддержанию, т.к. оно было сформулировано и тиражировалось преимущественно «центральным» пропагандистским аппаратом ИГ, а не самим местным филиалом. Гомогенная провинция Хорасан — это то, как видят в Ракке и Мосуле свое присутствие в соседнем регионе в целях решения проблем в Сирии и Ираке, но это видение не учитывает ни местных особенностей, ни расколов, существующих в местных обществах. При этом объединительный посыл, заложенный в идею о создании единой провинции в столь широких географических рамках, далеко не полностью поддерживается и разделяется даже теми апологетами исламизма в регионе, которые объявили о своей лояльности ИГ.

Так, продиктованный из Ракки идеологический конструкт не обладал безусловной поддержкой среди сил ИГ в регионе. Сторонников универсалистской и до предела упрощенной идеологии «Исламского государства» [2] разделяло отсутствие языковой общности, единой актуальной повестки, авторитетной платформы для коммуникации и согласования стратегии совместных действий на местном уровне. Можно с уверенностью говорить, что каждая из разбросанных по столь обширным пространствам групп сегодня имеет куда больше общего с Мосулом и Раккой, чем с временными ставками правителя (эмира) Хорасана или же друг с другом.

По своей сути вилайят Хорасан на данном этапе представлял собой разветвленную сеть крайне неоднородных, разбросанных по большой территории и потому в значительной степени автономных ячеек, у каждой из которых были собственные мотивы и цели для сотрудничества с «Исламским государством». Формальное руководство и координация их деятельности осуществлялась Советом (шура) на децентрализованной основе. Предположительно, управляющие институты и ставка располагались на северо-западе Пакистана, где государственная власть присутствует лишь формально, а  местные племенные и иные объединения вполне договороспособны и благорасположены к любому, кто готов оплатить свое присутствие на их земле.

Активно заявляя о себе с помощью террористических актов и перманентных диверсий, структуры ИГ, тем не менее, не обладали достаточными силами для самостоятельного захвата крупных территорий ни в Афганистане, ни в Пакистане. Несмотря на это, их влияние и присутствие оказались заметны в некоторых афганских провинциях (Нангархар и Кунар), где позиции талибов ослабли под давлением правительственных сил с одной стороны и междоусобиц внутри собственного лагеря с другой. Вопреки заявлениям пакистанских военных [3], в течение длительного времени отрицавших сей факт, рекрутинговые и пропагандистские команды ИГ развернули свою деятельность не только на северо-западе, но и в других частях страны, воспользовавшись пассивностью властей и благоприятствующей фрагментацией в рядах местных исламистов.

Главное достоинство Хорасанской шуры для центрального руководства ИГ — ее мобилизационный ресурс, а именно — способность привлечь и поставить под ружье большое количество опытных обстрелянных бойцов (ветеранов афганских войн), обладающих всеми навыками, необходимыми для ведения не только долгосрочной партизанской войны, но и крупномасштабных боевых действий. Для их доставки в Ирак и Сирию в 2014–2015 гг. были аккумулированы значительные организационные ресурсы и созданы маршруты транспортировки через страны Центральной Азии (из Афганистана) и Персидского залива (из Пакистана) [4]. Переняв многое из наработок «Аль-Каиды» и привлекая ее кадры, региональные операторы ИГ сделали акцент на воссоздание собственной логистической системы. 

Не имея возможности соперничать на равных с талибами, структуры ИГ в регионе оказались неспособны с той же эффективностью поставить себе на службу локальные институты теневой экономики, в т.ч. региональные контрабандистские сети, и аккумулировать в сопоставимых объемах доходы от производства и транзита наркотиков, торговли оружием и продовольствием. В этой связи выстроилась непреодолимая в обозримой перспективе финансовая зависимость от оплота ИГ в Ираке и Сирии, чей бюджет и стал главным (если не единственным) источником средств для функционирования вилайята Хорасан как мобилизационной и организационной системы.   

Афганцы в Ираке и Сирии под знаменами ИГ и его врагов

Вплоть до осени 2015 г. и начала 2016 г. одним из главных лейтмотивов призыва (да’ава) «Исламского государства» было обоснование необходимости и целесообразности консолидации сторонников и ресурсов на территории Ирака и Сирии, где тогда развернулся главный фронт борьбы за построение «нового истинного» халифата. Идеологи и пропагандисты ИГ ставили цель максимально нарастить военную мощь организации и закрепиться в самом сердце арабского мира.

ИГ в Афганистане: реальная угроза для региона?

Читайте также: Новый виток кризиса в Афганистане и интересы России

Ценой ослабления своих позиций на второстепенных направлениях, к которым в тот момент можно было отнести и «хорасанский фронт мирового джихада», руководство ИГ рассчитывало получить военное превосходство в борьбе с иракскими и сирийскими правительственными войсками за счет притока опытных военных кадров из зоны афганского конфликта. За это время через Иорданию, Турцию и Ливан вместе с сотнями новобранцев из различных стран мира для защиты оплота ИГ прибыли (совершили хиджру), по разным оценкам (1;2), несколько сотен или даже тысяч представителей этнических групп, проживающих на территории центральноазиатских государств, Афганистана, Пакистана (таджики, узбеки, пуштуны).

После того как активная фаза крупномасштабной операции российских ВКС и регулярной сирийской арабской армии в Сирии с одной стороны и действия иракских проправительственных сил и международной коалиции в Ираке с другой начали приносить свои плоды, тон и мотив призыва руководителей ИГ трансформировались вслед за изменениями на карте боевых действий. Новая глобальная стратегия ИГ включала в себя принцип участия в джихаде посредством свершения активных действий по месту пребывания, т.е. без совершения хиджры, переселения на земли халифата (1;2). Помощь локальным общинам и активистам в организации борьбы и совершенствовании ее методов на местах могли и должны были оказать ветераны боевых действий в Ираке и Сирии, обладавшие реальными навыками и опытом боев, а также должной идеологической подготовкой и правильной мотивацией.

В связи с этим начался отток тех, кто прибыл в сирийско-иракскую зону боев в 2014–2015 гг., включая афганцев, в родные им страны. Превращение региональных филиалов организации, первоначально созданных как пропагандистские или мобилизационные пункты, в реально функционирующие и воюющие «отряды халифата», как ожидается, должно изменить ход и правила войны, которую ведет ИГ, сделав ее воистину глобальной и повсеместной. При этом не стоит исключать и того, что действия некоторой части руководства ИГ, представленной преимущественно не сирийцами и иракцами, преследуют цель подготовить запасные районы для развертывания/отступления в случае потери главных сил организации в Сирии и Ираке.

Наметившийся обратный транзит бойцов не только способен в корне поменять сущность и значение хорасанского вилайята, изменить тактику и стратегию ИГ в Афганистане и Пакистане, но непременно скажется на положении афганских отрядов (катаибов) в Ираке и Сирии. Афганские подразделения ввиду языковой обособленности не принимали в свой состав арабов, если в этом не было особой необходимости. Без постоянной подпитки соплеменниками и подкреплений с родины из-за последовательного ожесточения боевых действий и роста потерь в 2016 г. они столкнулись с проблемой сохранения своей эффективности и боеспособности.

Примечательно то, что на территории Сирии и Ирака в составе вооруженных отрядов шиитской милиции, выступающей на стороне суверенных правительств этих стран в их борьбе против ИГ, также воюют добровольцы из Афганистана. По некоторым свидетельствам, далеко не все афганские «наемники», как их часто называют пропагандистские структуры ИГ, — шииты, защищающие лишь шиитские святыни и население от уничтожения экстремистами ИГ. Некоторую их часть составляют мусульмане-сунниты, а также последователи крупных суфийских братств, присутствие и влияние которых исторически распространяется далеко за пределами Ближнего Востока. Угроза, которую представляет собой деятельность поборников Абу Бакра аль-Багдади, сплотила представителей различных групп населения Афганистана и мотивировала их к совместным организованным действиям за пределами своей страны и региона АфПак.

Наблюдаемое в этом случае активное участие афганцев-суннитов в военно-политических процессах на Ближнем Востоке — не только под эгидой международных исламистских террористических движений, но и в стане их противников —  видится новым и потому в некотором роде уникальным явлением, продемонстрировавшим характер реакции афганского сообщества на вызов со стороны ИГ. Так, идеология ИГ не видится ни единственной, ни даже доминирующей в идейном пространстве и политическом дискурсе афганцев.

В свою очередь, существующие в Южной и Центральной Азии религиозные идентичности и апеллирующие к ним альтернативные политические и религиозно-политические концепции (в т.ч. фундаменталистские), опираясь на традиционные или выстроившиеся в последние десятилетия институты, также успешно служат основой для мобилизации населения и ограничения влияния внешних по своей природе сил. 

Во время предыдущих иракских войн (1990–1991 и 2003–2004 гг.) выступления в Пакистане (преимущественно последователей суфийских братств), вызванные мусульманской солидарностью и стремлением защитить исламские святыни Ирака, ограничились лишь протестными демонстрациями с антиамериканской и «просаддамовской» риторикой, сбором средств и оказанием финансовой помощи иракским общинам, пострадавшим от войны [5]. Но в нынешних условиях пред лицом ИГ, которое интерпретируется как безусловная угроза, афганские религиозные элиты перешли от слов к делу и приняли непосредственное участие в борьбе с ней уже на территориях Ирака и Сирии.

Каковы же эти новые условия? Наиболее важным здесь видится новый уровень зрелости афганских и пакистанских политических организаций. Они опираются на религиозно-политический дискурс и стремятся с его помощью аккумулировать массовую поддержку. Они действуют в регионе АфПак, но при этом не только стремятся предложить населению решение локальных и региональных проблем, но также претендуют на роль проводника исторически изолированного местного мусульманского сообщества в большой современный мир.

ИГ в Афганистане: реальная угроза для региона?

Читайте также: О теоретических моделях "Исламского государства"

Речь идет как минимум о трех группах акторов. 

Во-первых, радикальные исламистские сетевые структуры, а именно — «Аль-Каида», апеллирующая к суннитскому большинству с позиций исламизма и исламского фундаментализма.

Во-вторых, политические структуры, произрастающие из южноазиатских школ мусульманских богословов и суфийских тарикатов деобанди и барелви. Именно последователи деобанди наполнили идейным и духовным содержанием движение талибов в 1990-х гг. [6], а барелви, в свою очередь, имеют тесную связь с Ираком, где расположены имеющие сакральное значение для их последователей захоронения авторитетов и духовных наставников [7].

В-третьих, шиитские политические организации, так или иначе зависимые от Ирана и находящиеся в сфере религиозного и политического влияния Кума и Тегерана.

Необходимо отметить новый уровень посредничества со стороны Ирана как важного условия в увеличении степени вовлеченности афганцев в борьбу против ИГ на территории как Сирии и Ирака, так и собственно Афганистана и Пакистана. Сегодня Исламская Республика Иран обладает большим авторитетом и арсеналом инструментов для проецирования собственного влияния в соседних регионах. В последние годы Тегеран создал себе репутацию непримиримого и наиболее стойкого противника ИГ в исламском мире. Как ни парадоксально, укреплению этого образа способствует пропаганда самого «Исламского государства», представляющая именно шиитов и «сефевидское государство» (так именуется ИРИ) своим главным врагом внутри мусульманской общины (уммы).

«С миру по нитке»: кто воюет на стороне ИГ в Афганистане и Пакистане?

Большинство из полевых командиров талибов, присягнувших на верность Абу-Бакру аль-Багдади в 2014–2015 гг., оказались представителями пакистанского ответвления талибов — «Движения Талибан в Пакистане» (Техрик-и-Талибан Пакистан). Тем не менее состав сторонников ИГ в регионе не исчерпывается лишь пакистанскими пуштунами, составляющими значительную часть членов ТТП.

Смерть муллы Омара и преждевременная гибель его преемника Мухаммеда Мансура в 2016 г.  вызвали смуту внутри афганских талибов как раз в период активного восхождения «Исламского государства» и способствовали последовательной фрагментации Талибана в целом и созданию благоприятных условий для оттока его региональных лидеров и функционеров под знамена ИГ. Опорой последнего стали крайние радикалы, противники политического урегулирования афганского и пакистанского кризисов. К ним присоединились и те, кто посчитал себя обделенным и лишенным каких-либо перспектив в новой конфигурации власти и управления при новом эмире — маулави Хайбатулле Ахундзаде.

Однако стоит отметить, что лояльность пуштунских лидеров всегда носила относительный характер. Даже заявляя о своей приверженности идеалам «Исламского государства» и верности его политического курса, они не порывают с Талибаном и некоторыми местными акторами «Аль-Каиды», — не торопятся разрывать сложившиеся связи так, как это было сделано Абу-Бакром аль-Багдади в Ираке и Сирии.

Одними из первых под влияние ИГ попали отряды, состоящие из представителей этнических меньшинств (узбеков, таджиков, уйгуров), оказавшихся в Пакистане в 2003–2004 гг. после крупномасштабного отступления талибов, вызванного вторжением американских войск в Афганистан [8]. Участники бывшего «Исламского движения Узбекистана» (ИДУ) и «Исламского движения Туркестана» (ИДТ) на протяжении всех этих лет, хоть и базировались в Вазиристане, имели тесные связи с «Аль-Каидой» и иррегиональными международными исламистскими структурами.

Испытывая на себе последствия комплекса жертвы «пуштунского шовинизма», царящего в Талибане, они сравнительно легко пошли на сотрудничество с ИГ и оказались ядром той самой когорты, которая была мобилизована для участия в боевых действиях в Ираке и Сирии. В течение многих лет оторванные от родных земель они являются универсальным инструментом и главным активом, который может быть использован с одинаковой эффективностью как в АфПаке, так и на Ближнем Востоке и в Центральной Азии.

На данном этапе ИГ не удалось искоренить взаимное недоверие между своими реальными и потенциальными сторонниками, ранее принадлежавшими к афганскому или пакистанскому Талибану. Не нашлось механизмов преодоления межплеменного соперничества внутри пуштунского этноса, искоренения общего недоверия к пуштунам со стороны представителей других этнолингвистических групп [9]. В принципе, такая задача и не ставилась центральным руководством в Ракке перед своими агентами в Хорасане, что в очередной раз доказывает второстепенный характер данного направления деятельности ИГ и заметно сокращает вероятность его органичной включенности в местные конфликты и систему взаимоотношений. Мобилизационные, организационные и иные механизмы, продемонстрировавшие свою эффективность в Ираке и Сирии, в арабской сообществе оказались неприменимы в условиях южно- и центральноазиатских реалий, поэтому появление массового организованного движения, аналогичного существующему на арабских землях, здесь оказалось невозможно.

«Бумажный тигр», который выгоден всем

Тем не менее присутствие ИГ в Афганистане именно в иллюзорном виде соответствует интересам практически всех региональных акторов. Для сторонников центрального правительства внимание мировой общественности ко всему, что связано с «Исламским государством», в настоящий момент является действенным подспорьем к привлечению дополнительной помощи для борьбы с Талибаном — куда более реальной и понятной угрозой для кабульского режима. В свою очередь, талибы, разделенные и фрагментированные ввиду сложившегося кризиса политического лидерства и эффективного управления, хоть и находятся по многим направлениям в конфликтных отношениях с ИГ, выигрывают от его террористической деятельности.

Готовность ИГ брать ответственность даже за террористические акты и диверсии, которые они не совершали, развязывают руки лидерам талибов в их «местнической дипломатии» с локальными элитами и правительствами Афганистана и Пакистана без реального отказа от эффективного применения силы и насилия. Не имея за собой в регионе реальных экономических и социально-политических институтов и значительных военных ресурсов, «Исламское государство» не способно составить конкуренцию талибам, да и многим другим политическим силам, в их борьбе за власть и доминирование в Афганистане. Тем не менее сам факт присутствия продолжает позволять Ракке получать от Афганистана то, что ей было нужно от него всегда, — репутационные дивиденды от проецирования своего влияния и человеческие ресурсы для ведения войны на других направлениях «глобального джихада», в том числе в Европе.

Исходя из того, что в рядах и сторонников, и противников ИГ в Ираке и Сирии числится немало уроженцев АфПака и Центральной Азии, проблема «Исламского государства» для афганцев имеет больше, чем одно измерение. Более того, война с ИГ или против него представляет собой для многих рядовых афганцев еще один путь выхода из замкнутого круга перманентной конфликтности и нескончаемых гражданских войн, разрушивших государство и экономику этой страны. Тысячи афганских беженцев и переселенцев присоединились к потоку мигрантов из Азии и Африки в Европу в поисках лучшей жизни, используя в своих личных целях фактор присутствия ИГ в Афганистане для легитимизации корыстных по своей природе, но вполне естественных в сложившихся условиях намерений переселиться в развитые западные страны.

Таким образом, сколь иллюзорной и малосодержательной, никак не учитывающей местных условий и специфики, ни была бы деятельность ИГ в Афганистане в обозримый период, стоит признать и учитывать, что она органично удовлетворяет потребности широкого круга сторон и потому остается востребованной и жизнеспособной в своей гибридной форме в среднесрочной перспективе.

Григорий Лукьянов
Преподаватель НИУ ВШЭ

Российский совет по международным делам

Смотрите также:
Социальные комментарии Cackle
Home